Легенды, как полагают многие —
красивая небыль. И всё же люди никогда без них не обходились и не обходятся. Не
потому ли, что в легендах самими людьми заложено стремление человека к чему-то
прекрасному, идеальному, чего нам так часто недостает в жизни и, что хотелось
бы иметь и чувствовать его прелесть постоянно.
Одной из таких красивых легенд,
до сих пор бытующих в народе, является легенда о лебединой верности. В легенде
говорится о том, что если лебедь теряет подругу, он поднимается в небо, лишь за
тем, чтобы в падении разбиться об острые камни.
Насколько это верно в отношении лебединой верности
сказать не могу — не знаю, но в том, что подобное не является просто вымыслом,
не сомневаюсь — бывает такое в природе и, наверное, не так уж и редко...
Охотились с профилями на гусей по
весеннему разливу. Приятель, пригласивший меня на охоту, уверял, что место, на
котором мы расположились, место постоянной остановки и жировки серого гуся на
весеннем перелете и, что поэтому охота будет удачной. "Никакой осечки не
будет!" — в который раз уверял он меня при сборе на охоту.
Я и сам знал, что серый гусь, как
впрочем, и все другие, — птица основательная и каждая гусиная стая при
перелетах действительно имеет свои постоянные места отдыха и кормежки, которыми
пользуется из года в год с завидным постоянством. На этом и основывался наш
расчет на удачную охоту.
Место представляло из себя
обширную узкую гривку среди безбрежного весеннего разлива, буквально кишащего в
эту пору перелётной птицей. С вечера устроили скрадки, расставили по кромке
воды гусиные профили, долженствующие изображать отдыхающую гусиную стаю.
Переночевали, как на сеновале, на одоньях не полностью вывезенного стожка сена
под бесконечные рассказы о былых охотничьих удачах и неудачах почти до самого
массового лета птиц. Лёт начался еще затемно. Птица шла валом. Стая за стаей с
шелестом и свистом крыльев в едва рассветающем небе проносились косяки
шилохвости и сизой чернеди. Стелясь над водой, один за другим над гривкой
проносились стремительные табунки чирков, переговариваясь на лету, проходили
солидные табуны кряквы. От шума крыльев и птичьих голосов стон стоял над
разливом.
А гусей не было, хотя гусиный
гогот нет-нет, да и прорывался среди всеобщего птичьего гомона. Но это были
местные гуси, которым лететь дальше было уже не зачем — они деловито обживали
свои старые излюбленные места гнездовий, а посему и не суетились и перелетали с
места на место неохотно и, как правило, парами. Прилет гусей начался, когда
дело уже близилось к полудню. Волна за волной их стаи начали накатываться из-за
кромки горизонта. Но стаи шли на большой высоте, а это означало, что места их
кормежки и отдыха где-то далеко впереди, а не на этом разливе. С удачей нам
явно пока не светило.
И всё же, когда, казалось, и надеяться
уже было не на что, очередная волна гусиного пролёта подтвердила правоту
приятеля — стаи, одна за другой накатывавшиеся из-за горизонта, подлетая к
разливу стали снижаться, разбиваться на более мелкие группы и группки, явно
выбирая каждая свое место отдыха. Из одной такой стаи, налетевшей на гривку, я
прицельным выстрелом вышиб гуся. Как оказалось позднее, это была матерая серая
гусыня. Выстрел был чистый — пораженная крупной дробью птица замертво упала на
зеркальную гладь разлива. Стая, словно подброшенная моим выстрелом, круто
взмыла в высоту и с тревожным гоготом стала уходить в безбрежность разлива. И
тут от стаи вдруг отделился гусь и с призывными криками пошел в обратном
направлении, явно направляясь к месту гибели подруги. Облетев заводь на большой
скорости, он сложил крылья и не успел я глазом моргнуть, как он очутился на
воде рядом с только что убитой мною птицей.
Не видеть меня он не мог — я
стоял во весь рост у самой кромки заводи, выйдя из скрадка, чтобы подобрать
относимую течением птицу. Не мог и не осознавать, хотя бы инстинктивно,
опасности близкого присутствия человека, и все же он сел. Более того, едва
приводнившись, он, шипя и по-змеиному выгнув над водою шею, сделал несколько
выпадов в мою сторону, точь-в-точь как это делают и домашние гуси при
приближении постороннего человека. Очевидно решив, что сделанного мне
предупреждения вполне достаточно, чтобы удержать меня на расстоянии, он
устремился к поверженной подруге. Щипками клюва, касаниями крыльев и грудью он
будто пытался заставить ее очнуться и продолжить полет, прерванный
предательским выстрелом человека. При этом из его груди раздавался душераздирающий
крик. Крик боли и отчаяния. Я несколько раз вскидывал к плечу ружье, чтобы
выстрелом оборвать эту мучительную сцену, виновником которой сам и был, но
нажать на спуск так и не смог.
За меня это сделал товарищ,
видевший с самого начала полную трагизма интермедию, и поспешивший своим
выстрелом поставить в ней последнюю точку.
— «Вижу, тебя заколодило!» — сказал он с усмешкой,
продувая дымящийся ствол ружья. — "Наверное, впервые такое видишь?» —
"А ему — он кивнул в сторону гуся, который теперь недвижно лежал рядом с
подругой, — ему все равно без подруги эта весна была бы только мукой». У гусей
супружеская верность не скоро забывается. Так-то!
На этом моя охота и закончилась.
Раз и навсегда. Вот уже более полувека я по весне не расчехляю ружья, а
воспоминание о давней охоте на весеннем разливе нет-нет, да и полоснёт по
сердцу болью сожаления о бездумном выстреле, оборвавшем когда-то чужую весну
любви. Нет, далеко не все легенды всего лишь красивая выдумка-небыль. И этот
давний случай — тому подтверждение. И.И. Здоровенко | 
